Из дневника А.Ф. Крубера,
профессора Санк-Петербургского университета,
первого исследователя пещер Крыма
17 июля 1897 года
Я настоятельно прошу моих наследников и обращаюсь ко всем, к кому волею случая может попасть мой дневник, никогда и ни при каких обстоятельствах не предавать огласке запись сего дня.
Положив всю свою жизнь на благородное дело развития горного туризма в Крыму, я был бы крайне разочарован распространением суеверий, способных навсегда отпугнуть даже образованное общество от восхитительных красот его подземного мира.
И все же считаю долгом своим оставить свидетельство о необъяснимом и трагическом происшествии, дабы в случае появления Черной Куклы из пещеры Бин-Баш-коба, можно было предотвратить несчастье.
* * *
Мы познакомились с молодым князем Виктором Юсуповым в Санк-Петербурге на встрече Крымско-Кавказского горного клуба. Он сразу вызвал к себе мое огромное расположение не столько изяществом недавнего выпускника Пажеского корпуса, сколько глубиной знаний и увлеченностью Крымом. Я с радостью принял его предложение вместе отправиться в горы Яйлы, где его семья имела охотничьи владения и замки; но главное, что меня воодушевило: его родство с династией Гиреев, крымских ханов, раскрывало для него самые сокровенные тайны местных горцев.
Мы остановились в деревушке Ангара на полпути между губернским городом Симферополем и Алуштой, последней перед перевалом и самой ближней к величественному каменному шатру Чатыр-дага.
Плато этого горного массива было буквально пронизано многокилометровыми туннелями, шахтами и колодцами, высверленными за миллионы лет самым безжалостным разрушителем и самым неутомимым возчиком - водой. Впрочем, местным татарам, пасущим на сочных травах горных лугов свой скот, до пещер не было ровно никакого дела. Они знали их названия - только и всего. Нельзя было добиться от них никакого толкового описания: почему возникло то или иное имя, как просторна пещера и прочее. Они не ходили туда сами и не пускали туда детей.
И все же общительность и простота Виктора, а может - влияние его семьи, сделали свое дело, и нам каждый раз удавалось, хотя и без проводников, но по внятным описаниям горцев находить все новые пещеры.
Лишь одну из них, с пугающим названием Бин-Баш-коба (бин - тысяча, баш - голова, череп, коба - пещера) мы долго не могли отыскать. Известно было лишь обширное урочище с десятком карстовых воронок (огромных круглых провалов среди горного луга), внутри поросших сосновыми рощами - татары обходили их стороной и лишь качая головами, прикрыв глаза, произносили "Бин-баш-коба".
Все-таки мы отыскали в боковом обрыве одной из воронок, ничем от прочих других не разнящихся, вход в пещеру, название которой тут же стало нам понятным. Сколь хватало света наших шахтерских карбидных ламп, вдоль узорных натеков ее стен тянулись ряды человечьих черепов. Тысяча их была или больше, не знаю.
Солнце клонилось к закату, а в горах темнота наступает не так, как в срединной России, а сразу и беспроглядно. Надо было торопиться, и захватив для вечернего камерального обследования несколько черепов, мы спустились в деревню.
Погода заметно портилась, и мы еле успели до грозы. Князь повел лошадей, заметно взволнованных ненастьем, на конюшню. А я на просторной веранде разложил на столе наши необычные находки и пошел за керосиновой лампой и лупой. Вдруг нестерпимой силы гром и какой-то сухой треск сотрясли до основания все здание. Мы оба бросились с разных концов на веранду, и глазам нашим открылась картина страшного разрушения. Массивный дубовый стол был просто взорван ударом молнии, а от наших находок не осталось и следа. Впрочем, наше радостное возбуждение открытием вовсе не было этим испорчено, и мы провели вечер за приятной беседой у самовара.
Лишь только рассвело, мы знакомой уже тропой поскакали к пещере, захватив с собою сразу все необходимые инструменты и приборы. Каково же было наше разочарование (а у князя, всегда сдержанного и обходительного - даже бешенство), когда мы не обнаружили, уже пройдя пещеру до всех тупиков бесчисленных разветвлений, ни одного черепа!
Лишь одна находка, совершенно бессмысленная и никчемная, попалась нам на глаза по возвращении к началу пещеры. К стене была прислонена грубо сшитая из темной материи кукла, вроде тех, что делают для тренировки кулачных бойцов - в рост человека и набитая овечьей шерстью. "Какая-то глупая татарская шутка", - сказал Виктор, в сердцах пнув ее ногой. Разве возможно такое, чтобы вчерашнее обилие черепов нам привиделось обоим?
День был испорчен, мы уныло прочесывали верхом окрестные воронки. Подкрепившись захваченной с собой из дому снедью, мы провели остаток дня по-прежнему на яйле; не возникало ни мыслей, ни желаний; так незаметно пришел и вечер.
Мы заторопились вниз, опасаясь темноты. Но в этот раз небо было ясным, и вскоре из-за Долгоруковской яйлы, на противоположной от Чатыр-дага стороне Салгирской долины взошла луна. Не поверит мне тот, кто никогда не наблюдал в этой долине, как буквально выныривает бледно желтый с синюшными бороздами и пятнами диск луны, неправдоподобно огромный и сразу заливающий ярким косым светом всю округу, делая тени резкими, а предметы незнакомыми. Описание мое бессильно доказать наши ощущения: мы словно оказались вдруг на другой планете, вне людской суеты и цивилизации.
Впрочем, в этот раз мы не успели вволю пофилософствовать с князем, поскольку на повороте тропы он вдруг почти наехал на девушку. Она вовсе не испугалась и даже не смутилась, зато конь встал как вкопанный. Галантный Виктор, умело удержав равновесие, ту же спрыгнул на землю. Странный наряд девушки поневоле вызвал у него какую цитату из "Эфигении в Тавриде", девушка ответила что-то также на древне-греческом. Признаюсь, я давно уже вышел из студенчества, а в исследованиях моих лишь латынь имеет какую-то нужду и полезность. Да и слишком я был заинтригован разглядыванием одежды нашей нежданной спутницы. Для просвещенной барышни даже нашего безумно свободного времени все-таки слишком смело гулять почти нагишом.
Я знал, что подобные вольности в большой чести в Коктебеле, где взбалмошные поэты и художники, приют которым дает Максимилиан Волошин, по его примеру гуляют в "пол-пижамах" (только штанах или только рубахах на голое тело). Вероятно, в какой-нибудь эксцентричной художественной затее они добрались уже и сюда.
"Пол-пижама" девицы, надо отдать должное, не лишена была простого изящества и античного стиля: это была льняная светлая туника, вроде широкой не по размеру мужской русской рубахи, впрочем ее длина вовсе не была "не по размеру" - едва доходила до середины колен. Почему-то, увидев ее стройные и сильные ноги, я сразу подумал "балерина". Ну от этих-то всего можно ожидать. К тому же она была босая! Ну об Айседоре Дункан я уже слышал - может это она из Ялты сюда выбралась?
Молодежь все щебетала на своем мертвом наречии, а яркий лунный свет давал мне возможность рассмотреть мельчайшие детали туники - по всему краю ворота, рукавов и подола проходила черная тесьма, просветы которой искусно образовывали маленькие черепа - тьфу, какая мистика. Зато кожаный ремешок, схватывающий ее прямые темные волосы, был в действительности изящен. Тонкие полосочки, темные и чуть посветлее, сплетены были в сложный орнамент, напоминающий даже какие-то древние письмена.
Я все-таки решился прервать их непонятную для меня беседу и спросил: "Извините, голубушка, как звать-величать Вас?". Она лишь на мгновение повернула голову ко мне, и я встретился взглядом с темной глубиной ее глаз; но сразу же она вновь обратила их на князи и явно только для него промолвила: "Юи". Эти два бесхитростных звука произнесла она столь певуче, и звучали они столь бесконечно, а восхитительные губы ее сложились в столь сладостном поцелуе, что я сразу понял: сердце моего столичного светского льва сражено, а мне пора по-стариковски восвояси.
Позабавило меня и то, что княжеский рысак, всегда уравновешенный и словно знающий себе многотысячную цену, от взгляда девушки, поразившего из-за спины Виктора и его глаза, и от ее нескончаемо волнующего "Ююю-иии", вдруг встал на дыбы, и я поневоле увидел весьма недвусмысленные признаки его чувственного возбуждения.
"Ну дела, - подумал я, - эдак достанется и моей лошадке". Настроение у меня стало игривым, и на пути домой в голове крутились всякие пошлости. Я даже и предполагать не мог, что более никогда не увижу ни князя, ни его рысака, ни девушку, ни Черную Куклу.
На десятки километров в округе горы были прочесаны вначале местными пастухами, а затем жандармами и даже гвардейским полком из Симферополя, но все было тщетно.
Лишь будучи уже в Санкт-Петербурге я узнал, что у южного подножия пика Эклизи-бурун пастухами были случайно найдены тела лошади и всадника. Опознать их после того, как безжалостные острые камни встретили их после падения с самого высокого в Крыму обрыва, безусловно было невозможно; но суеверные горцы увидев, что всадник лишен был головы с ужасом попятились шепча лишь "Бин-баш-коба". |
